http://www.fotoword.com.ua/


Досье

Автор:
Сергей Галушка


Эта феерическая драма-фарс была написана по мотивам одноименного мюзикла специально для корпоративной новогодней вечеринки Издательского дома ITC Publishing в декабре 2004 г.

ЧИКАГО
(литредакторам посвящается)

Эта история могла произойти с любым литредактором. Все события и имена в ней -- чистый вымысел. Поэтому, как говорится, за любые совпадения с реальными героями автор ответственности не несет.


Сцена 1


Из дневника Марии Харденко.

Мы познакомились с Федором Кисловым в буфете Театра оперетты на премьере мюзикла "Чикаго". Я поступила на первый курс филологического факультета и искала работу. Он представился редактором известного журнала, говорил, что имеет отличные связи и поможет мне с трудоустройством. Мы разговорились о большой литературе (в основном о классике): о глубоком психологизме и трагедии Колобка, о проблемах поисках смысла жизни Винни Пухом и его внутренней самоиронии, о нравственной чистоте и классовом антагонизме Буратино, и наконец, о показном фетишизме и толерантной фальшивости Карабаса-Барабаса. После чего он предложил мне в качестве преддипломной практики отредактировать некоторые его рукописи.

Федор оказался необычайно талантлив и креативен. На каждую нашу встречу он приносил все новые и новые стихи и прозу. Как он умел писать! Многие его строчки по сей день живут в моей памяти. Например, эта: "Выпьем с горя, где же кружка, сердцу будет веселей…". Как раз здесь я посоветовала ему сказать не "где же кружка", а "где же рюмка", поскольку "кружка" -- это звучит грубо, из кружки пьют только брутальные мужланы.

Или вот еще, из его ранней прозы: "Объехав всю линию войск от правого до левого фланга, князь Андрей поднялся на ту батарею, с которой, по словам штаб-офицера, все поле было видно". Я, естественно, не могла пропустить такого позора -- стал бы князь лазить по батареям, как обычный сантехник, поэтому я настояла заменить это выражение на "поднялся на тот помост, с которого все было видно", согласитесь, так -- намного пристойнее. Он всегда восхищался моим ярчайшим талантом и редкостным даром видеть незримое, особенно там, где его нет.

К каждому его приходу, я готовилась заранее. По настоятельному требованию Феди, покупала и надевала на отредактированные рукописи прозрачные папочки с кружевными завязочками, зажигала свечи (потому как всякий раз вечером исправно отключали электричество), аккуратно на столе расставляла приборы -- скрепочки складывала в хрустальные розетки, точилки для карандашей ставила справа, слева "сервировала" очаровательные резиночки -- в виде сердечек и котиков. Как сильно учащался мой пульс, когда в этом романтическом полумраке его проворные нежные пальчики быстро находили застежки на моих папках и ловко обнажали тело очередного отредактированного листочка. Он раскладывал их прямо перед собой на столе, при этом его рука продолжала ласкать упругую плоть металлической скрепки. Все мое тело охватывала мелкая дрожь, когда он кончиком своего языка смачивал указательный палец левой руки и, опускаясь все ниже, нащупывал уголок странички и резким профессиональным движением перелистывал ее. В этот момент я все содрогалась от наслаждения.

Чтобы не заработать остеохондроз, мы договорились почаще менять позы. Он был такой выдумщик и фантазер: мы редактировали и на кухонном столе, среди грязной посуды, и на рояле, стоявшем в гостиной, и на полу, заваленном кипами его рукописей, и на диване, измазанном чернилами и карандашами.

И вот однажды он пришел ко мне в дурном расположении духа, и без долгих реверансов снял все мои вопросы. Я издалека намекнула ему, что уже прошло два месяца, с нашей первой встречи на премьере "Чикаго", и что он уже мог убедиться в моих профессиональных качествах, а значит, пора бы уже замолвить словечко о моем трудоустройстве. Но Федор, нагло рассмеявшись в ответ, грубо оттолкнул меня и сказал, что он вовсе не редактор, а обычный компьютерщик, и что все произведения, которые он носил мне на редакцию, были написаны задолго до него. Я не смогла вынести такого позора, достала из секретера именной пистолет мужа (он у меня милиционер) и трижды выстрелила ему в голову.

Мы опустим детали, как потом приехала милиция, как любящий муж Марии, участковый милиционер Алик Харденко пытался взять вину на себя, и как опытный детектив с помощью нехитрых психологических приемов быстро разоблачил эту ложь. И вот, Мария оказалась в специальной тюрьме для убийц-литредакторов, где надзирательницей работала сама Мама Мортон.


Сцена 2


Из разговора на приемном пункте.

Заключенная. -- Слыхала про эту Мортон? Она добрая, если есть чем задобрить… А вот и она сама -- хранительница карандашей и точилок, графиня слова, покровительница отредактированных текстов -- матрона Мама Мортон.

Мама. -- Любой цыпленок в моем курятнике скажет, что я лучшая наседка. Мой девиз каждому понятен: найди "муху" даже в идеальном рассказе и сделай из нее "слона".

Надзиратель. -- Всем встать! Добро пожаловать, Мама.

Мама. -- Думаете, у меня будете жить легко и весело? Чушь! Правда, если хотите, я стану вашим лучшим другом, условие одно -- никакого дискурса, в том числе и литературного. Ясно? В противном случае -- сгною рутиной, будете у меня всю жизнь искать хронотоп в эпосе и редактировать украинские субтитры для русских фильмов. Из симулякра вышли в симулякр и произойдете!

Надзиратель. -- Не ругайтесь, Мама. Смотрите лучше, вот новенькая. (Марии) Быстро на выход.

Мама. -- Ты, наверное, Мария Харденко? А ты хорошенькая.

Мария. -- Спасибо Мэм!

Мама. -- Зови меня просто Мама! Я о тебе позабочусь. Тебе приказано заниматься "Компьютерным оборзением", или просто -- "Обозом", по-нашему, "убойный ряд": ни фига не понятно, о чем они там пишут.

Мария. -- Но Мама! Я никогда не слышала о компьютерах.
Мама, говорят, здесь слишком много работы. Может, какие-то проблемы с человеческими ресурсами или планированием? Не думайте, что я жалуюсь, но могу ли я со временем рассчитывать на…

В ответ -- молчание… Тишина… и только слышно, как где-то капает вода…Кап-кап-кап… Мария Харденко засыпает на нарах... Кап-кап-кап…

1 2 3


Оставьте комментарий